15 лет теракту на Дубровке: воспоминания редактора Glamour, которая была среди заложников «Норд-Ост­а»

23–26 октября — 15 лет теракту на Дубровке. Для старшего редактора Glamour.ru Марии Чумаченко «терроризм» не слово из новостей: в те дни она была в числе зрителей мюзикла «Норд-Ост­», захваченных в заложники во время представления­.

На «Норд-Ост» мы с классом отправились спустя три дня после моего четырнадцатилетия. Настроение было праздничным: я гордилась новым телефоном, который мне подарили на день рождения, а еще чувствовала себя супермодной в колготках в сеточку — их я тайком стащила из маминого шкафа. Никаких предчувствий и тревог не испытывала, хотя кого-то провидение будто берегло — в антракте однокласснице Насте позвонили знакомые ребята: «Приезжай, мы тусуемся в клубе». Ей спектакль не очень понравился, и она решила сбежать после первого акта. Втайне от родителей — позже, узнав о захвате, они не сразу связались с Настей и какое-то время с ужасом думали, что дочь тоже в заложниках на «Норд-Осте».

Второй акт начинался с танца летчиков в военной форме — в середине их выступления на сцену ворвался вооруженный человек в маске с калашом и начал стрелять по декорациям и в потолок. Одновременно с ним с обеих сторон в зал вбежали люди в камуфляже, женщины в хиджабах, все с какими-то сумками. Первая мысль была: какой интересный режиссерский ход, здорово, что решили устроить интер­актив. То, что все это не шоу, стало понятно, когда боевики начали бить людей — просто случайных зрителей — прикладами, кричать о том, что это захват, устанавливать по периметру зала бомбы. Учительница, которая была с нами, сказала: «Сидите тихо, это надолго». Но в тот момент я все равно не могла до конца осознать весь ужас ситуации: казалось, что «надолго» — это пара часов, думала, успею ли сделать уроки. И больше всего переживала за свой новенький телефон — террористы довольно быстро отобрали у всех средства связи.

Маша Чумаченко

Кажется, до остальных весь масштаб трагедии тоже дошел не сразу: некоторые люди в зале вели себя вызывающе. Помню, какая-то женщина пила виски прямо из бутылки, выкрикивала что-то провокационное. Другая девушка пыталась сымитировать приступ эпилепсии, чтобы ее отпустили. Среди наших одноклассников была девочка, которая не сдала мобильный телефон, спрятала его в колготки и втихаря звонила близким. Все это очень пугало — по балконам сидели снайперы, девушки-шахидки постоянно теребили свои пояса со взрывчаткой и крутили пистолетами у наших висков, казалось, одно неверное движение — и они начнут стрелять. Боясь попасть под пули, мы еще в начале захвата выломали откидные сиденья из своих кресел и уселись на пол, прикрываясь ими.

В туалет нас отпускали, но раз в несколько часов. В партере для этих нужд использовалась оркестровая яма, а нам повезло больше — мы сидели в бель­этаже, и там, рядом с выходами из зала, находились два женских туалета. В одном из них было окно, и какие-то девушки сумели через него сбежать. После этого террористы заявили: тех, кто сделает хотя бы шаг в сторону того туалета, ждет расстрел на месте. Хорошо помню дорогу в туалет — вокруг выбитые окна, повсюду осколки, гильзы, капли крови, вдоль стены сидят террористы с автоматами, идешь и думаешь: только бы меня сейчас случайно в сторону того туалета не повело.

В какой-то момент шахидки вдруг пошли мыть головы, а боевики начали молиться. Мы были уверены — это конец.

Довольно быстро мы потеряли счет времени, перестали понимать, день сейчас или ночь. Помню, в зал заходили известные люди — доктор Рошаль, певец Кобзон, журналист Политковская. Кому-то из них удалось договориться с террористами — и забрать маленьких детей. А вот мы детьми не считались. «У нас мальчики в 9 лет уже вою­ют, какие вы дети? Вы для нас взрослые!» — говорили боевики. Они вообще довольно охотно с нами общались, девочки-шахидки, например, рассказывали, что пришли сюда, потому что им нечего больше терять: отцы, братья, мужья — все убиты на войне. Странно это произносить, но я даже в чем-то им сочувствовала, пыталась понять.

Несколько раз нам разрешали связаться с родными — выдавали случайные телефоны из всей собранной кучи. Не знаю, откуда у меня брались силы, но, разговаривая с мамой, я бодрилась, успокаивала ее: «Не волнуйся, нас не обижают, скоро увидимся». Хотя с каждым часом становилось понятно: мирным путем все это не разрешится. Власти, очевидно, не хотели принимать условия террористов — те требовали немедленно вывести войска из Чечни. Террористы нервничали и злились, а к концу второго дня вообще объявили: если президент не пойдет на переговоры, каждый час будем расстреливать по человеку. У заложников сдавали нервы: какой-то мужчина бросился на шахидку со стеклянной бутылкой из-под воды, по нему открыли огонь, пули задели еще нескольких человек в зале. Мы уже и морально, и физически были истощены: сидели много часов в одном и том же положении, почти без еды и воды, в духоте, в напряжении, вокруг пахло порохом, на наших глазах появлялись первые жертвы. Но самым страшным было думать о родных, которые с ума сходили от горя и даже не знали, живы ли мы в данный момент или нет.

Хорошо помню начало штурма, в зал пустили нервно-паралитический газ, чувство было, будто тебе вводят наркоз. Очнулась от холода: прямо на меня с неба падал первый снег. Афиша с надписью «Норд-Ост» тревожно мерцала неподалеку — значит, я уже снаружи, спасена. Потом была больница, встреча с родными (увидев меня живую, мама наконец позволила себе разрыдаться — впервые за эти 58 часов ужаса) и страшное известие: самая маленькая и хрупкая из наших, Даша, погибла из-за отравления газом. Ее родителям потом рассказали — во время захвата Даша написала на ладони: «Мы не умрем. Только не надо больше войны».

Фото: East News; архив Glamour