Рената Литвинова и ее секреты красоты

Рената Литвинова посвятила Алексея Тарханова («Ъ») в подробности своего романа с красотой и годами, а также призналась, чем обязана главным мужчинам и женщинам ее стиля.
Рената Литвинова интервью с актрисой и режиссером о стиле и секретах красоты | Allure

Любая женщина, если она умна, может себя долепить

Красавицами не рождаются, ими становятся. Если быть еще точнее, их назначают. Рената Литвинова назначена нашей главной красавицей рубежа веков. Разумеется, в категории непрофессиональных красавиц.  Профессия у нее, к счастью, совсем другая. Если мы попробуем ее определить каким-нибудь одним словом из трудовой книжки, ничего не получится. Она и писатель, и сценарист, и актриса, и режиссер. Ее работа – придумывать, а еще – изображать. Можно придумывать и изображать других, а можно – саму себя. Это как раз случай Ренаты. На встречу она опаздывает. Красавицы всегда опаздывают и никогда в этом не виноваты – на сей раз виновато такси. Упаси боже для красавицы прий­ти на встречу за десять минут. Раньше должны приходить мужчины и вертеться в ожидании ее прихода. Я честно верчусь и через стеклянные стены кафе «Трокадеро» пытаюсь рассмотреть девушку, выглядящую так же необычно, как обычно выглядит Рената. Их немало – парижская толпа богата на забавные типы. Но я подслеповат и даже не сразу замечаю, что это вовсе не молодые женщины (они-то как раз стандартны с виду). Это парижские старушки – с распущенными волосами, на высоких каблуках. Они гордо двигаются, провожаемые восхищенными взглядами. Когда Рената появляется и я ей об этом говорю, она едва ли не обижается: «Вот вы ждали такую необычную «ее», а на встречу прихожу такая обычная я?» Она пытается объяснить, как это трудно, когда от тебя постоянно хотят выходов и реприз. – В жизни это очень тяжело, – говорит Литвинова. – Ты всегда на работе, с тобой заговаривают, хотят сфотографироваться.Я возражаю: для нее это, должно быть, не трудно. Журналы любят печатать фотографии мировых красавиц, стремящихся в майках-алкоголичках на шопинг. Но я ни разу не видел в журналах Ренату, которая несла бы из овощного пакет картошки. Она хохочет и отвечает, что наши папарацци просто плохо работают. Меня всегда раздражало любимое русской культурой понятие «внут­ренней красоты». Я видел в нем нечто похожее на внутренние болезни, вылезающие прыщами. Какая же это внутренняя красота, если она видна – и видна за десять метров! Но разговаривая с Ренатой, понимаешь: в том, как она легко держит спинку, очень много внутренней силы. Дело не только во внешности, которую она, по собственному признанию, выстраивала и лепила всю свою юность. – Любая женщина, если она умна, может себя долепить, – говорит мне Рената. И имеет в виду не «технику» и не «пластику» или уж, во всяком случае, не только их. – Я знаю красавиц, помешанных на совершенстве, которые бегают кросс, тренируются. Они вечно завернуты в какие-то водоросли, покрыты по уши лечебной грязью, но лица у них при этом, как у Дарта Вейдера. Они очень неприветливые, а это самое некрасивое в женщине.Я соглашаюсь. Всем хороши русские женщины, кроме злого выражения лица, которое заставляет забыть о добром выражении груди или ног. «Они не делают подарков, эти ваши русские женщины», – жаловался мне знакомый француз. Рената бросается на защиту: «Русские женщины способны на все. Они самые красивые, самые мужественные».– А русские мужчины не мужественные? Рената пожимает плечами: – Русские мужчины очень избалованные.– И кто же нас избаловал, интересно? – Ну, я не знаю, демографическая ситуация... Удивительно, но совковые обращения «мужчина, женщина», которые на моей памяти не раз пытались заменить идиотическими «сударь, сударыня», для Ренаты не просто возможны, но даже очень тонки. Это главное для нее разделение мира: он ведь мужчина, как его еще назвать? А она женщина. Наш разговор мы с удовольствием запиваем бургундским. Я замечаю, что Рената не боится ни пить, ни есть, что для меня – лучшая рекомендация. По крайней мере, теперь можно не спрашивать ее про детоксы и диеты.


«Нельзя быть красивой наедине с собой, нужен отклик, нужно, чтобы тебя видели».

Но интервью для журнала о красоте и без того дает массу возможностей для нескромных вопросов. И даже к ним обязывает. Можно «прижать» любую красавицу и спросить, как у нее, к примеру, с желудком? Храпит ли она во сне? Здоровые ли у нее зубы? – Вы много спите? – Нет, у меня проблемы со сном, – отвечает Литвинова. – Мне редко когда удается проспать больше 5–6 часов. Но это и к лучшему, появляется время побыть одной и что-то успеть сделать. Сочинять – это, между прочим, ужасно тяжело. Для этого надо себя не выпускать из квартиры. А это так мучительно и так разрушительно для красоты. – Почему? Что плохого в домашней работе? Я так очень ее ценю – ни машин, ни пробок. Встал – и сразу сел. За стол. – Нельзя быть красивой наедине с собой, нужен отклик, нужно, чтобы тебя видели. Я прошу Ренату в десятый раз рассказать про ее путь самурая, про то, как московская студентка сдала экзамен на богиню – так теперь называют ее журналисты, пользуясь определением, ею же самой подсказанным. Это тоже важное качество для красавицы: Рената умеет объяснить всем, как она выглядит. – Что на меня могло повлиять? – переспрашивает она. – Сначала мама, а потом – кино. Мама не руководила особенно ни едой, ни одеждой (какая в то время была еда для девушек – сосиски да бутерброды, с одеждой все было еще хуже). Но могла довольно жестко покритиковать. Однажды она мне сказала: «У тебя лицо, как сырое месиво». Нормально? А я не хотела носить лицо, как месиво. Я стала внимательно смотреть на красавиц. А где они были? Журналов не было, только в кино. Рената поступила во ВГИК в семнадцать лет и никогда не прогуливала раннюю первую пару – «историю кино». Это теперь можно найти все что угодно, любой фильм – в сети, на Горбушке. А тогда «история кино» была единственным шансом увидеть то, что никому не показывали, – тайным знанием, недоступным другим «женщинам» и другим «мужчинам», и Рената этим беззастенчиво пользовалась. Судя по всему, эти уроки стали для нее главными – Ренату хоть сейчас можно снимать в черно-белом кино, ее знаменитые красные губы в сущности выходили бы черными на пленке. – Я люблю черно-белое, – соглашается Рената. – Это будит воображение. Хотя сейчас у меня есть потребность в цвете. Но ведь черный и белый – тоже цвет. Во ВГИКе вокруг нее появляются и мужчины, появляются очень своевременно. Повлиять на женщину можно только в самом юном возрасте – потом в угоду ей должны меняться несчастные кавалеры. Ренату в богиню из месива пытался лепить Рустам Хамдамов, режиссер, художник, советский человек, одержимый жаждой нездешнего стиля. «Стиль, – сказал однажды Хамдамов, – это когда человек с детства, с самого начала знает, что брови будут такие, а сережки вот такие». Они понимали друг друга, и если говорить о том, что Рената была его произведением, то уж точно одним из лучших. Куда более ясным и эффектным, чем его мастеровитая графика – бесчисленные красавицы в шляпках, развешанные по стенам всех главных московских домов. Рената – это была удивительная и благодарная работа. В ней он нашел идеальную партнершу-модель, куда более яркую и веселую, чем его прошлая Елена Соловей времен «Нечаянных радостей».


«Зеркала уносят твою молодость, и надо как можно реже в них смот­реться».

Мужчины боятся красавиц и не прочь при случае отомстить им за красоту. Хамдамов был бесстрашен. – Он меня всю покрывал комплексами, – говорит Рената. – Требовал, чтобы я работала над собой. Он занял место мамы. Впрочем, на месте мамы уже побывала в то время Кира Муратова, точно так же поспособствовавшая славе Ренаты в кино, как Хамдамов – славе Ренаты в тогдашних московских салонах. Но он понимал, что это даже более важно, – и был сущим деспотом. – Кира не имела претензий к моей внешности, а Рустам был полон ими. Я помню, мы собрались с ним под Новый год в театр, у меня была при­ческа, которую я так долго укладыва­ла. А он мне и говорит: «Эти все ваши червячки: они все не в ту сторону». Я говорю Ренате, что сейчас она интереснее того идеального образа, к которому стремился Хамдамов. И думаю: «А если в какой-то момент очистить нас от всего, что оставили на нас другие люди? Что выйдет в итоге?» Какие следы оставили на Ренате ее замужества, ее любови? Ее гениальные друзья и ее профессиональная привычка заставлять других произносить свои слова и самой говорить слова чужие? Я слышал, что ее страшно мучили в институте, считая ошибки и провалы ее сценарных работ – но ровно до тех пор, пока она не начинала их читать сама и своим голосом. Интересно, что она видит утром в зеркале? Я спрашиваю ее об этом, и она отвечает с нескрываемой неприязнью к амальгаме:– Зеркала уносят твою молодость, и надо как можно реже в них смот­реться. Это злые существа. Они следят за нами, пытаются нам подражать...Тут я соглашаюсь и добавляю, что у моих с каждым годом это выходит все хуже и хуже. – ...Хотя я по привычке ношу с собой пудреницу. – Но теперь ведь можно пользоваться айфоном? – Я однажды накрасила себе губы по айфону – все криво-косо, два миллиметра набок. Мне трудно поверить, что эти два миллиметра – толщина спички – разделяют для нее совершенство и несовершенство. Но у Ренаты нет другого выхода. Она должна быть точна в гриме, потому что имеет ясные обязательства – не перед собой, так перед другими. Ее лицо – ее инструмент, ее вывеска, ее товар, как ни скверно это звучит. Она не только актриса – побывала «лицом» разных компаний. Вот недавно ее нашли представители знаменитой косметической марки, чтобы она представляла линию средств L’Oréal Revitalift «по уходу за увядающей кожей».Когда я осторожно прохаживаюсь по поводу «увядающей кожи», Рената на полном серьезе бросается мне объяснять, сколь благотворно действует чудесное французское снадобье. – Этот крем все выравнивает, после него ощущение, что вы свежи и при этом не накрашены. Мне помогала с ним разобраться сама Жоэль Сьокко (французский биохимик, международный косметолог L’Oréal Paris. – Прим. ред.). Удивительная женщина – знали бы все, скольким мы ей обязаны. Тут выясняется, что к beauty она относится с невероятной серьезностью. – Женщины должны покупать себе эти баночки, чем больше, тем лучше. Сейчас косметологи и вправду делают чудеса, а если бы и нет? Это так важно для самочувствия. Есть ощущение, что ты можешь на кого-то положиться, что тебе помогут. Ты можешь недокупить себе какую-нибудь тряпочку, но на косметике, на кремах экономить нельзя. Это же твое лицо, как же ты можешь его потерять. – Боитесь старости? – Кто же ее не боится, – говорит Рената с обиженной гримаской. – Все эти вздутые тела, следы борьбы за молодость на лице. Как ужасно некоторые стареют! Тут в ней кричит красавица. Любая красивая женщина переживает свою красоту мучительно – это то, что дано. Но почему дано именно это? Разве может нравиться то, что дано? Ведь хотелось бы немного другого. Разве трудно было постараться? Но раз уж дано, то как жить, если это однажды исчезнет. Я снова вспоминаю, как ждал Ренату и смотрел в окно. Думаю, старость ей не страшна. Она готовилась к ней с детства, рисуя свое лицо и вырабатывая характер особенной красавицы, который никогда и никуда не денется. Рецепт здесь простой – смотреть не на соседку, а на тех, кого любили миллионы. Не сейчас, когда никто никого не любит, а раньше, когда мужчины и женщины умели быть солидарны в обожании. А еще – не бояться гротеска, не бояться быть смешной. И не бояться быть приветливой. Нет, из таких красавиц не увольняют.

Фото: данил головкин